Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница

— О, Господи! — он вздохнул, но затем тихо и облегченно присвистнул.

— Фу! Слава Богу! Я боялся, что ты проколола брюшину. Глубокий прокол — это серьезно, но это всего лишь сильный порез, Кэти. Скверно, ты теряешь много крови. Постарайся не двигаться! Оставайся здесь, а я сгоняю вниз, в ванную, принесу медикаменты и бинты!

Он сперва поцеловал меня в щеку, потом вскочил и в страшной спешке, как сумасшедший, понесся к лестнице, хотя я думаю мы сэкономили бы время, если бы я пошла с ним. Однако, там были близнецы, и они увидели бы кровь. От вида крови они надорвались бы от крика.

Через несколько минут Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница Крис примчался назад с аптечкой. Он упал на колени рядом со мной. Руки его еще блестели от воды. Он успел вымыть их, но слишком торопился, чтобы толком вытереть. Я была рада видеть, что он совершенно точно знал, что надо делать. Прежде всего он свернул жгутом большое полотенце и наложил на рану. С весьма серьезным и заинтересованным видом он подложил под жгут что-то мягкое, проверяя ежесекундно, остановилось ли кровотечение. Когда наконец кровь остановилась, он обработал рану антисептиком, причем ее зажгло как огнем, это было больнее, чем сама рана.

— Я знаю, что жжет, Кэти, но ничем не могу помочь… надо обработать рану Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, а то проникнет инфекция. Хотел бы я, чтобы у меня был шовный материал, но, может быть, и так не останется шрама, придется только молиться, чтоб не осталось. Было бы так хорошо, если бы люди могли прожить жизнь, ни разу не порезавшись, как будто родились в защитной оболочке. И как странно, что именно я первый по-настоящему порезал твою кожу. Если бы ты умерла из-за меня, а это могло случиться, если бы направление пореза чуть-чуть уклонилось в сторону, я бы хотел умереть тоже.

Он перестал изображать доктора и теперь скатывал оставшийся бинт в аккуратный рулон Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, затем завернул в голубую оберточную бумагу и положил в ящичек. Он спрятал лейкопластырь и закрыл аптечку.

Он наклонился надо мной, его лицо было прямо над моим, его серьезные глаза были такими внимательными, обеспокоенными, проницательными. Его голубые глаза были такими же, как у нас всех. Однако в этот дождливый день они как-будто впитали в себя цвет этих старых бумажных цветов, отчего в них появились темные прозрачные переливы. Рыдания подступили к горлу: где тот мальчик, которого я знала прежде? Где теперь тот мой брат, и кто этот молодой юноша со светлыми пробивающимися усиками, который так долго смотрит мне в глаза Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница? Один этот его взгляд пленил меня. И больше чем любая боль или страдание, или рана, больше, чем все, что я чувствовала прежде и почувствую впредь, была боль от того страдания, что я увидела в его измученных мерцающих глазах, цвет которых постоянно менялся, как в калейдоскопе, где можно увидеть все цвета радуги.



— Крис, — пробормотала я, теряя чувство реальности, — не смотри так. Это не твоя вина.

Сперва я взяла его лицо в ладони, потом склонила его голову себе на грудь, как прежде, я видела, делала мама.

— Это только царапина, ничуть не больно (хотя было ужасно больно), и я знаю, ты ведь Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница не нарочно. Он задохнулся и хрипло спросил:

— Зачем ты побежала? Раз ты побежала, я должен был преследовать. А я ведь только дразнил тебя. Я бы ни за что не срезал и пряди с твоей головы. Это ведь просто так, для смеха. И ты ошибалась, когда говорила, что я сказал, будто твои волосы некрасивы. Я думаю, на твоей голове могут вырасти самые великолепные, самые знаменитые волосы во всем мире.

Как будто маленький ножичек вонзился мне в сердце, когда он откинул голову и распустил мне волосы веером, так что они закрыли мою обнаженную грудь. Я слышала, как он глубоко вдыхает мой запах. Мы Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница лежали там совсем тихо, слушая, как зимний дождь барабанит по шиферной крыше прямо над нами. Глубокая тишина вокруг. Всегда тишина. Голос природы — вот единственный звук, который достигал нас здесь, на чердаке, и так редко природа говорила с нами тепло и дружелюбно.

Дождь ударял теперь по крыше редкими каплями, вскоре вышло солнце и осветило нас здесь, внизу, и в его свете его волосы и мои засверкали длинными прядями и стали похожи на драгоценный шелк.

— Посмотри, — сказала я Крису. — На окне с западной стороны отлетела перекладина от ставни.

— Вот и хорошо, — сказал он сонно и удовлетворенно. — Теперь солнце будет там, где недоставало Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница его нам, смотри, у меня получилась рифма.

А потом он сказал таким же сонным голосом:

— Я думал о Раймонде и Лили, о том, как они попали на эту пурпурную траву, где исполнялись все желания.

— Правда? Знаешь, я тоже думала об этом, — ответила я тоже шепотом.

Я снова и снова закручивала прядку его волос на свой большой палец, притворяясь, будто не замечаю, что его рука осторожно поглаживает мою грудь, ту, на которой лежала его голова. И поскольку я не возражала, он осмелился поцеловать сосок. Я содрогнулась, пораженная, недоумевающая, почему это заставило меня почувствовать такой странный, необычный трепет? Что такое сосок Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, просто розовато-коричневый бугорок?

— Я могу представить Раймонда, целующего Лили так, как ты сейчас целуешь меня, — я говорила, задыхаясь, одновременно желая и остановить его, и чтобы он продолжал. — Но я не могу представить, как они делают то, что дальше.

Слова заставили его приподнять голову. Слова заставили его вновь посмотреть на меня с тем же интересом, странные маленькие огоньки блестели в его глазах, которые постоянно меняли цвет.

— Кэти, а ты знаешь, что дальше? Краска залила мое лицо.

— Да, я знаю, насколько могу судить. А ты знаешь? Он засмеялся тем сухим кудахтающим смехом, о котором можно прочесть в романах.

— Конечно Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, я знаю. В самый первый день в школе, мне рассказали мальчишки в раздевалке, все старшие мальчики только и говорили об этом. И эти слова на стенах, из четырех букв, я их не понимал. Но они мне скоро объяснили; во всех деталях. Девочки, бейсбол, девочки, футбол, девочки, девочки, девочки, они говорили только об этом и о том, чем девочки отличаются от нас. Это столь возбуждающая тема для большинства мальчиков и мужчин, я полагаю, тоже.

— Но не для тебя?

— Для меня? Я не думаю о девочках и сексе, хотя я попросил бы Бога, чтобы ты не была так чертовски хороша Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница! И было бы лучше, если бы ты не была все время рядом и не была так доступна.

— Так вот что ты думаешь обо мне? Значит, по-твоему, я хороша собою?

Подавленный стон сорвался с его губ, стон, больше похожий на крик. Он вскочил и сидел теперь прямо, глядя на то, что открывал мой распахнутый свитер, потому что веер из волос уже сдвинулся с прежнего места. Если бы я не отрезала верх у моего трико, он бы не увидел так много. Но я должна была отрезать, потому что лямки стали мне коротки. Дрожащими, прыгающими пальцами он застегивал пуговицы моего свитера Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, не глядя мне в глаза.

— Заруби себе на носу, Кэти. Конечно, ты хороша собою, но братья не должны думать о своих сестрах как о девушках — никогда никаких чувств, кроме терпимости и братской любви, и иногда ненависти.

— Я надеюсь, Бог пошлет мне смерть в ту минуту, когда ты возненавидишь меня, Кристофер.

Его руки поднялись, чтобы спрятать лицо, а когда он вновь показался из-за этого щита, то уже улыбался, бодрый и веселый, и прочищал горло.

— А ну давай, нам пора вниз, к близнецам, пока они не выжгли себе глаза дочерна, пялясь без конца в эту подзорную трубу для дураков.

Мне было тяжело Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница подняться, хотя он помогал мне. Я стояла, прижимаясь к нему щекой как раз у его сердца. И хотя он хотел быстро отстранить меня, я прижалась теснее.

— Крис, то, что мы сейчас делали — это был грех? Он снова прочистил горло.

— Если ты так думаешь, то да.

Что это был за ответ? Если оставить мысли о грехе, то эти минуты, когда мы лежали на полу, и он касался меня так нежно волшебными трепещущими пальцами и губами — эти минуты были лучшими из всех, что мы провели в этом отвратительном доме. Я взглянула на него, чтобы увидеть, что он думает Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, и увидела нечто странное в его глазах.

Это необъяснимо, но он казался сейчас счастливее, печальнее, старше, мудрее, или это и означало, что он почувствовал себя мужчиной? Если это так, я была рада, грешна я или нет.

Рука об руку мы спустились к близнецам, где Кори бренчал на банджо, не сводя глаз с телевизора. Он взял гитару и стал наигрывать свое собственное сочинение, а в это время Кэрри напевала стихи, которые тоже сочинил он. Банджо было для бодрых мелодий, под которые легко маршировать. А эта мелодия была как дождь, стучащий по крыше, тягучая, мрачная, монотонная.

Никогда не увидим солнца, Никогда не найдем Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница себе дом, Никогда не почувствуем ветер, Никогда не пройдем под дождем.

Я села на пол рядом с Кори, взяла у него гитару из рук, я ведь тоже умела играть немного. Он учил меня, он всех нас учил. И я спела ему особенную, грустную песенку Дороти из фильма «Волшебник Оз» — этот фильм близнецы обожали и готовы были смотреть без конца. Но когда я кончила, петь о синих птицах, что летят над радугой, Кори спросил:

— Тебе что, не нравится моя песня, Кэти?

— Ну ты же знаешь, что нравится, Кори, но она такая печальная. Как насчет того, чтобы написать чуть-чуть Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница другие стихи, повеселее, и чтобы в них была надежда?

Мышонок был у него в кармане, только его хвост торчал наружу, потому что он забирался все глубже за хлебными крошками. Микки проделал вращательное движение, и вот его голова уже торчит из кармана рубашки, а в передних лапках у него кусочек хлеба, от которого он принялся деликатно откусывать. Выражение лица Кори, когда он смотрел на этого своего первого в жизни любимца, тронуло меня так глубоко, что я отвернулась, сдерживая слезы.

— Кэти, ты знаешь, мама никогда ничего не говорит мне про моего малыша.

— Она просто не заметила его, Кори.

— Но почему?

Я Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница вздохнула, в самом деле не зная, кто же и что же такое теперь наша мать, если не чужая женщина, которую почему-то мы должны любить.

Смерть — это не единственная вещь, которая может отобрать у вас всех, кого вы любите и в ком нуждаетесь. Теперь я знала это.

— У мамы теперь новый муж, — сказал Крис бодро. — А когда ты влюблен, тебя ничего не интересует, кроме своего счастья. Но довольно скоро она заметит, что у тебя новый дружок.

Кэрри разглядывала мой свитер.

— Кэти, что за пятно у тебя на свитере?

— Краска, — сказала я без малейшего колебания. — Крис пробовал поучить меня рисовать и совсем Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница с ума сошел, когда увидел, что моя картинка лучше, чем любой из его рисунков. Взял да и брызнул красной краской прямо в меня.

Мой старший брат сидел с непроницаемым выражением лица.

— Крис, Кэти и правда умеет рисовать лучше, чем ты?

— Раз она так говорит, значит так оно и есть.

— Где ее картинка?

— На чердаке.

— Я хочу посмотреть.

— Тогда поднимись и возьми ее. Я устал. Я хочу посмотреть телевизор, пока Кэти приготовит обед. — Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Моя дорогая сестра, не будешь ли ты возражать, если я попрошу тебя, в знак примирения надеть чистый свитер, прежде Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница чем мы сядем обедать? Есть в этом свитере что-то, что заставляет меня чувствовать себя виноватым.

— Эта краска похожа на кровь, — сказал Кори. — Она запеклась, как кровь, когда не смоешь ее.

— Это типографская краска, — сказал Крис, когда я отправилась в ванную сменить свитер на другой, гораздо большего размера.

— Такая краска всегда сворачивается.

Вполне удовлетворенный, Кори принялся рассказывать Крису, как много он потерял, пропустив фильм о динозаврах.

— Крис, они были больше этого дома! Они выходили из воды и проглотили лодку с двумя мужчинами! Я знал, что ты будешь жалеть, что пропустил этот фильм.

— Ну, — сказал Крис мечтательно. — Я уверен, что мне бы Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница понравилось.

Этой ночью я чувствовала себя странно, как будто слегка заболевшей и совсем не отдохнувшей, а мысли мои все возвращались к тому, как Крис смотрел на меня на чердаке.

Я знала теперь, что секрет, который я так долго хотела открыть, секрет этот заключался в любви, в физическом, сексуальном желании. И секрет был вовсе не в созерцании обнаженных тел, ведь я много раз купала Кори и не раз видела голым Криса, и я никогда ничего особенного не чувствовала, видя, чем он и Кори отличаются от меня и Кэрри. Секрет был вовсе не в обнаженном теле. Секрет был в глазах Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница. Секрет любви в том, как один человек смотрит на другого, как общаются между собой глаза, когда губы молчат. Глаза Криса сказали мне больше, чем десять тысяч слов.

Секрет был даже не в том, как он касался меня, нежно и осторожно; вот когда он касался и смотрел, все было иначе, и вот почему бабушка установила правило, что нельзя смотреть на существо другого пола.

О, подумать только, эта старая ведьма знала секрет любви. Но нет, не могла она никогда любить, только не она, с ее железным сердцем, с каменными глазами, разве она могла смотреть так?

И потом, по мере Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница того, как я углублялась в этот предмет, я поняла, что здесь было нечто большее, чем глаза: секрет был в том, что делало глаза такими, это было в душе, в мыслях. Надо было хотеть изо всех сил доставить тебе удовольствие, сделать тебя счастливым, принести тебе радость и забрать твое одиночество, понять тебя, как никто другой никогда не поймет, вот тогда в глазах будет любовь.

Грех ничего не значил по сравнению с любовью, с настоящей любовью. Я повернула голову и увидела, что Крис тоже не спит. Он свернулся в клубок у себя на постели и смотрел на меня. Он улыбнулся самой Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница прекрасной улыбкой, и я смогла только горько заплакать над ним и над собой.

Наша мать не приходила к нам в тот день, так же как и накануне, но мы подбадривали себя песнями и игрой на инструментах Кори. Потихоньку нарастало возмущение, почему она не приходит, но мы легли в тот день спать с большей 'надеждой в сердце. Пение веселых песен в течение нескольких часов убедили нас всех незаметно для нас самих, что солнце, любовь, домашний уют и счастье не за горами, и что долгие дни путешествия по темному лесу приходят для нас к концу.

Но в мои светлые сны вползало Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница что-то темное и страшное. Каждый день это принимало какие-то чудовищные формы. То я видела, лежа с закрытыми глазами, как к нам в комнату прокрадывается бабушка и, думая, что я сплю, сбривает начисто все мои волосы. Я кричу, но она не слышит, и никто не слышит. Она взяла длинный сверкающий нож, разрезала мою грудь на маленькие кусочки и стала кормить ими Криса, запихивая их прямо ему в рот. А дальше еще хуже. Я металась и корчилась, бормоча во сне, и разбудила Криса, а близнецы спали, как мертвые, своим крепким детским сном. Сонный Крис приподнялся и сел ко мне на кровать. Он Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница спросил, отыскивая мою руку:

— Опять кошмар?

Фу-у… Это был не обычный кошмар! Это было что-то осязаемое, что-то произошло в действительности. Я своим костным мозгом чувствовала, что случится что-то ужасное. Ослабев и вся дрожа, я рассказывала Крису о том, что сделала бабушка.

— И это еще не все. Потом пришла мама и вырезала мне сердце, а сама была вся усыпана сверкающими бриллиантами.

— Кэти, сны ничего не значат!

— Нет, значат.

Другие сны и кошмары я тоже всегда рассказывала Крису, он только улыбался и выражался в том духе, что должно быть неплохо каждую ночь как будто смотреть кино Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница. Но это было совсем не так.

В кинотеатре вы просто сидите и знаете, что на большом экране чужая история, которую кто-то сочинил для вас. В своих снах я чувствовала сама. Я была в них, чувствовала боль и страдала, и должна сказать, к сожалению, очень редко получала от них удовольствие.

Но раз Крис уже привык к моим снам, почему же он сидит у меня на постели, как мраморная статуя? Похоже, этот сон подействовал на него больше, чем другие. Или он тоже видит сон?

— Кэти, честное слово, сбежим отсюда! Все четверо! Поверь мне. Да, твои сны, должно быть, что Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница-то значат, а то бы они тебе не снились постоянно. У женщин лучше развита интуиция, чем у мужчин — это доказано. Это подсознание работает по ночам. Мы больше не будем ждать, пока мама получит наследство своего отца, который все живет да живет и не думает умирать. Ты и я вместе найдем выход. С этой секунды, клянусь тебе жизнью, мы полагаемся только на себя… и на твои сны!

Он так сказал это, что я поняла — он не шутит, он действительно так считает. Я почувствовала такое облегчение, что чуть не закричала. Мы убежим отсюда! Мы не останемся в этом доме навечно Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница!

Во мраке и холоде большой темной комнаты он смотрел прямо мне в глаза. Может быть, он видел меня, как я его, а может быть, всю нашу жизнь и мечты, и даже больше того. Он немедленно склонился ко мне и поцеловал в губы, как бы закрепляя свою клятву. Какой странный, долгий поцелуй, от него я как будто падала, и падала, и падала, лежа в то же время на кровати.

Что нам было нужно больше всего, так это ключ от нашей комнаты. Мы знали, что он подходил ко всем дверям в доме. Мы отказались от мысли бежать по веревочной лестнице из простыней из Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница-за близнецов, и уж, конечно, ни Крис, ни я не надеялись, что бабушка как-нибудь оставит по небрежности ключ в дверях. Она обычно быстро открывала дверь и тут же совала ключ себе в карман. Во всех ее ненавистных серых платьях были карманы.

.Зато наша мать всегда была беззаботна, забывчива, ненаблюдательна. И она не любила карманов, потому что лишние объемы отягощали ее гибкую фигуру. Мы рассчитывали на нее.

И чего плохого она могла ждать от нас — ее покорных, милых, пассивных деток? Ее собственных маленьких пленников, которые никогда не вырастут и не станут для нее угрозой. Она была счастлива от Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница любви. Любовь светилась в ее глазах и заставляла ее часто без причины смеяться. И она была до того невнимательна, что хотелось закричать и заставить ее заметить, заметить, какими тихими и больными выглядят близнецы! И она никогда не говорила о мышонке: ну почему она никогда не замечала мышонка? Он сидел у Кори на плече, покусывая его за ухо, и она опять не сказала ни слова, даже когда слезы побежали из глаз Кори, потому что она не замечала и не поздравляла его, а ведь это он приучил мышь, которая не сидела бы так, если бы не он.

Она приходила обычно два или три Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница раза в месяц, и каждый раз приносила подарки, которые доставляли удовольствие ей, а не нам. Она приход ила такая изысканная, в дорогих платьях, в мехах и драгоценностях и сидела совсем недолго.

Она сидела как королева на троне и раздавала нам подарки. Крису — принадлежности для рисования, мне — балетные тапочки, и каждому из нас сверхмодные наряды, как раз подходящие, чтобы носить их на чердаке, где не видно, малы они или велики, а они редко бывали впору, и наши тапочки были то удобны, то нет, и я так и не дождалась лифчика, который она обещала, но все время забывала Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница.

— Я принесу тебе дюжину или около того, — говорила она с благосклонной и бодрой улыбкой, — всех цветов, всех размеров, и ты сможешь перемерить их все и подобрать себе по вкусу, а остальные я отдам горничным.

Она болтала и болтала, такая оживленная, изображая искренность и притворяясь, что мы все еще что-то значим в ее жизни.

Я сидела неподвижно, глядя на нее, и ждала, когда же она спросит меня о близнецах. Разве она забыла, что у Кори сенная лихорадка, от которой у него постоянно насморк и ноздри порой так забиты, что он дышит ртом? Она знала, что у него бывали аллергические приступы где Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница-то раз в месяц, но уже годы прошли, а они не повторялись. И разве ее не задевало, когда Кори и Кэрри цеплялись за меня, как будто это я родила их? Хоть единая вещь доходила до нее, чтобы она поняла весь ужас нашего положения?

Если да, она все равно давала понять, что находит нашу жизнь вполне нормальной, хотя я с болью перечисляла все наши недомогания: нас теперь часто рвало, головы у нас болели время от времени, нас беспокоили желудочные колики, и иногда совсем не было сил.

— Держите пищу на чердаке, там холоднее, — говорила она безо всякого смущения.

Она Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница не задумываясь рассказывала нам о вечеринках, концертах, театрах и кино, балах и прогулках, где она бывала со своим Бартом.

— Мы с Бартом собираемся за покупками в Нью-Йорк, — сказала она. — Скажите, что вам привезти. Сделайте список.

— Мама, а после рождественских каникул в Нью-Йорке куда вы поедете? — спросила я, стараясь не смотреть на ключ, который она небрежно бросила на туалетный столик.

Она засмеялась, ей понравился мой вопрос, она всплеснула своими белыми руками и принялась строить планы, как они проведут длинные скучные дни после праздника.

— Поедем на юг, возможно в круиз, месяц или около того проведем во Флориде. А о вас Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница здесь хорошо позаботится бабушка.

Пока она так болтала без умолку, Крис незаметно подкрался к ключу и засунул его в карманы своих штанов. Затем, извинившись, направился в ванную. Он мог бы не беспокоиться, она не заметила, что он ушел. Она исполняла свой долг, навещая своих детей, и слава Богу, что она села на тот стул, на который надо. В ванной, я знаю, Крис вдавил ключ в кусок мыла, который мы держали наготове специально для такого случая. Хоть чему-то нас научило бесконечное сидение перед телевизором.

Как только наша мать ушла, Крис вытащил кусок дерева и принялся вырезать из него подобие ключа Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница. Хотя у нас было полно металлических ключей от старых сундуков на чердаке, нам нечем было обрезать их и придать нужную форму.

Часами и часами Крис трудился, как раб, старательно вырезая из дерева ключ, сверяя и пересверяя его со слепком, сделанным из мыла. Он сознавал, что это очень трудная работа, и сознательно шел на риск, ведь мягкое дерево могло сломаться в замке, и тогда наш план побега провалился бы. Но ничего другого нам не оставалось. После трех дней упорной работы у него был ключ, который действовал!

Как мы ликовали! Мы обхватили друг друга руками и танцевали по комнате, смеясь Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, целуясь, чуть не плача. Близнецы смотрели на нас, изумленные таким бурным ликованием из-за маленького ключа.

У нас был ключ. Мы могли отпереть наши тюремные засовы. Но, как ни странно, мы не планировали наше будущее дальше того момента, как мы откроем дверь.

— Деньги. Нам нужны деньги, — объявил Крис, останавливаясь посреди нашего бешеного триумфального танца. — С деньгами для нас открыты все двери и дороги.

— Но где мы возьмем деньги? — спросила я, нахмурившись, чувствуя, что вновь несчастна. Он нашел новую причину для проволочки.

— Нет другого выхода, как только украсть их у мамы, ее мужа и нашей бабушки.

Он сказал это так Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, как будто воровство было старой и уважаемой профессией. Но в нужде, возможно, так оно и было.

— Если нас поймают, это будет обозначать порку для нас всех, включая близнецов, — сказала я, стараясь не смотреть в их испуганные лица. — А когда мама уедет со своим мужем, она может снова морить нас голодом, Бог знает, что еще.

Крис опустился на стульчик перед туалетным столиком. Он оперся подбородком на свою руку, задумался и сосредоточился на минуту.

— Я в одном уверен: я не хочу, чтобы тебя или близнецов наказывали. Поэтому я буду действовать один: я один ухитрился выбраться отсюда, и я один буду виноват Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, если меня поймают. Но я этого не допущу: слишком рискованно брать что-нибудь у старухи, она слишком педантична. Не сомневаюсь, что она знает с точностью до пенни, сколько денег у нее в кошельке. Мама же никогда не считает денег. Помнишь, как папа всегда жаловался на это?

Он усмехнулся, утешая меня.

— Я буду, как Робин Гуд, отнимать деньги у богатых и отдавать бедным и нуждающимся — нам! Но только в те вечера, когда мама скажет нам, что они с мужем уходят.

— Если она скажет, — поправила я. — Но мы всегда сможем посмотреть из окна в те дни, когда она не придет.

Если постараться Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница, то можно было видеть изгиб дороги при подъезде к дому и всех, кто приезжал и уезжал.

Вскоре мама сказала нам, что собирается на вечеринку.

— Барт не очень-то увлекается общественной жизнью, он предпочитает сидеть дома. Но я ненавижу этот дом. Он все время спрашивает, почему бы нам тогда не перебраться в свой собственный дом, а что я ему скажу?

В самом деле, что она может сказать?

— ДОРОГОЙ, Я ДОЛЖНА ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ТАЙНУ: НА ЧЕРДАКЕ, В ДАЛЬНЕМ СЕВЕРНОМ КРЫЛЕ ДОМА, У МЕНЯ СПРЯТАНО ЧЕТВЕРО ДЕТЕЙ.

Крис совсем легко нашел деньги в великолепной, роскошной спальне нашей матери. Деньги ее совсем не заботили Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница. Даже он был шокирован тем, как небрежно она обращалась с деньгами, раскидывая десятки и двадцатки по туалетным столикам. Это повергло его в смущение и зародило подозрение в его сердце. Разве она не намерена была экономить до того дня, когда сможет выпустить нас из тюрьмы, даже если у нее теперь есть муж.

Множество чеков было в ее многочисленных бумажниках. Крис обшарил карманы ее мужа, но нашел там только мелочь.

Нет, он не был так небрежен со своими деньгами. Однако, когда Крис пошарил под сиденьями кресел, то и там нашел около дюжины монет. Он чувствовал себя вором, невольным незваным гостем Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница в комнате своей матери. Он видел ее прекрасные наряды, ее шелковые тапочки, ее халатики, отделанные мехом или перьями марабу, и это отнюдь не укрепляло его доверия к ней.

Раз за разом в эту зиму он посещал мамину спальню, став даже менее осторожным оттого, что похищения так легко удавались. Он возвращался ко мне ликующий, но и печальный. День ото дня наши тайные запасы росли, почему же он был печален?

— Пойдем со мной в следующий раз, — сказал он в ответ. — Увидишь сама.

Теперь я могла уйти с Чистой совестью, зная, что близнецы не проснутся и не обнаружат нашего отсутствия. Они теперь Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница спали так беспробудно, что и по утрам-то их было не добудиться, так неохотно они возвращались в этот мир — вялые, сонные, с затуманенными глазами. Это пугало меня порою, а я смотрела на них спящих. Две маленькие куклы, которые не растут, они были погружены в оцепенение, больше похожее на смерть, чем на нормальный ночной сон.

Прочь, скорее прочь отсюда, весна не за горами, мы должны бежать, пока не поздно. Внутренний голос, интуиция постоянно твердили мне это. Крис смеялся.

— Кэти, опять ты со своими предчувствиями. Нам нужны деньги. По меньшей мере пять сотен. К чему эта страшная спешка? У Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница нас сейчас есть еда, и нас больше не бьют; даже когда она застает нас полуодетыми, она не говорит ни слова.

Почему бабушка не наказывала нас больше? Мы ничего не сказали маме о прежних наказаниях, по-моему, это были настоящие грехи и их нельзя ничем оправдать. Однако, старуха по-прежнему была с ней заодно. Каждый день она приносила нам продуктовую корзину, доверху наполненную сэндвичами, тепловатым супом в термосах и молоком и всегда четыре пончика с сахарной пудрой. Почему бы ей хоть раз не разнообразить наше меню и не принести, допустим, хлеба, булочек или ломтиков пирога или торта?

— Пошли, — командовал Крис, таща меня Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница за собой по темным и зловещим коридорам. — Оставаться на месте опасно. Мы быстренько заглянем в трофейный зал, а затем сразу к матери в спальню.

Мне было достаточно и одного взгляда на этот самый трофейный зал. Я ненавидела, прямо-таки видеть не могла этот портрет маслом, висящий над встроенным камином. Он был так похож на нашего отца и в то же время совсем другой. Такой жестокий и бессердечный человек, как Малькольм Фоксворт не имел права быть красивым, даже в юности. У него были такие холодные голубые глаза. За один этот взгляд он должен был покрыться с головы до ног болячками и Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница нарывами. Я увидела все эти головы убитых им животных, тигровую и медвежью шкуру на полу и подумала, до чего же подходит ему этот трофейный зал!

Если бы Крис разрешил мне, я бы заглянула в каждую комнату. Но он тащил меня мимо закрытых дверей, разрешая заглянуть лишь в некоторые.

Дата добавления: 2015-10-21; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав


documentaqdugsn.html
documentaqduocv.html
documentaqduvnd.html
documentaqdvcxl.html
documentaqdvkht.html
Документ Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само 22 страница